запела она, закружила бубен над головой и побежала к лестнице. Газель, как собачонка, за нею.
На верхней ступени Мируит столкнулась с Дииной старою нянею, Зенрою, и едва не сшибла ее с ног.
— Ах, чтоб тебя, коза шалая! — выругалась та, подошла к Дио и подала ей письмо. Дио распечатала его и прочла:
«Еду завтра. Если хочешь со мною, будь готова. Сегодня, до захода солнца, мне надо тебя видеть. Буду ждать в Белом Доме. Пришлю за тобою лодку. Да хранит тебя Атон. — Твой верный друг Тутанкатон».
— Посланный ждет. Что сказать? — спросила Зенра.
— Скажи, буду.
Когда Зенра ушла, Дио взглянула на Пентаура.
Как все жрицы Великой Матери, она была искусною врачихою; видала, как люди умирают, и помнила ту роковую печать — знак смерти, который иногда является на лицах перед близким концом.
Вдруг почудился ей этот знак на лице Пентаура. «Молод, здоров, никакой опасности… Бунт? Нет, вздор!» — подумала, вгляделась — и знак исчез.
— Едешь? — спросил он тихо, но так твердо, что она поняла, что нельзя обманывать.
— Тута едет завтра, а я еще не знаю. Может быть, и не поеду…
— Поедешь. Сама хотела поскорей.
— Хотела, а вот, вдруг забоялась.
— Чего?
— Не знаю. На костре тогда не сгорела, а теперь — точно из одного огня в другой… Помнишь, ты мне говорил о царе…
— Не надо, Дио. Зачем? Ведь все равно поедешь…
— Нет, надо. Гаур, брат мой милый, если любишь меня, скажи все, что знаешь о нем. Я хочу знать все!
Взяла его за руку, и он уже ее не отнимал.
— Все равно поедешь, поедешь, — повторял уныло. — Любишь его, оттого и боишься; знаешь, что не уйдешь; как мотылек, летишь на огонь. В том огне не сгорела — в этом сгоришь…